— «Ангелов творче и Господи сил, — продолжал он, — Иисусе пречудный, ангелов удивление, Иисусе пресильный, прародителей избавление, Иисусе пресладкий, патриархов величание, Иисусе преславный, царей укрепление, Иисусе преблагий, пророков исполнение, Иисусе предивный, мучеников крепость, Иисусе претихий, монахов радосте, Иисусе премилостивый, пресвитеров сладость, Иисусе премилосердый, постников воздержание, Иисусе пресладостный, преподобных радование, Иисусе пречистый, девственных целомудрие, Иисусе предвечный, грешников спасение, Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя», добрался он наконец до остановки, всё с большим и большим свистом повторяя слово Иисусе, придержал рукою рясу на шелковой подкладке и, опустившись на одно колено,
поклонился в землю, а хор запел последние слова: «Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя», а арестанты падали и подымались, встряхивая волосами, остававшимися на половине головы, и гремя кандалами, натиравшими им худые ноги.
Неточные совпадения
Он стал на колени среди площади,
поклонился до
земли и поцеловал эту грязную
землю с наслаждением и счастием. Он встал и
поклонился в другой раз.
В то время, когда он, на Сенной,
поклонился до
земли в другой раз, оборотившись влево, шагах
в пятидесяти от себя он увидел Соню.
Его высокая фигура
в черном фраке, бледное выразительное лицо и, как всегда, грациозные и уверенные движения, когда он крестился,
кланялся, доставая рукою
землю, брал свечу из рук священника или подходил ко гробу, были чрезвычайно эффектны; но, не знаю почему, мне не нравилось
в нем именно то, что он мог казаться таким эффектным
в эту минуту.
Старик вытянул свою темно-бурую, сморщенную шею, криво разинул посиневшие губы, сиплым голосом произнес: «Заступись, государь!» — и снова стукнул лбом
в землю. Молодой мужик тоже
поклонился. Аркадий Павлыч с достоинством посмотрел на их затылки, закинул голову и расставил немного ноги.
Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колени и
поклонилась ему
в землю.
Сначала вошли на палубу переводчики. «Оппер-баниосы», — говорили они почтительным шепотом, указывая на лодки, а сами стали
в ряд. Вскоре показались и вошли на трап, потом на палубу двое японцев, поблагообразнее и понаряднее прочих. Переводчики встретили их, положив руки на колени и
поклонившись почти до
земли. За ними вошло человек двадцать свиты.
Я налил ему и Эйноске по бокалу шампанского: они стали было отнекиваться и от этого, но Кавадзи махнул головой, и они,
поклонившись ему до
земли, выпили с жадностью, потом обратили признательный взгляд ко мне и подняли бокалы ко лбу
в знак благодарности.
Немногие встречные и, между прочим, один доктор или бонз, с бритой головой,
в халате из травяного холста, торопливо шли мимо, а если мы пристально вглядывались
в них, они, с выражением величайшей покорности, а больше, кажется, страха,
кланялись почти до
земли и спешили дальше.
Наконец они решились, и мы толпой окружили их: это первые наши гости
в Японии. Они с боязнью озирались вокруг и, положив руки на колени, приседали и
кланялись чуть не до
земли. Двое были одеты бедно: на них была синяя верхняя кофта, с широкими рукавами, и халат, туго обтянутый вокруг поясницы и ног. Халат держался широким поясом. А еще? еще ничего; ни панталон, ничего…
Он прошел
в спаленку старца, стал на колени и
поклонился спящему до
земли.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал
в ту минуту, когда у противника прощения просил, — отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как
поклонился ему до
земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
Став на колени, старец
поклонился Дмитрию Федоровичу
в ноги полным, отчетливым, сознательным поклоном и даже лбом своим коснулся
земли.
Но когда мальчик через две недели помер от молочницы, то сам его уложил
в гробик, с глубокою тоской смотрел на него и, когда засыпали неглубокую маленькую его могилку, стал на колени и
поклонился могилке
в землю.
Войдя
в избу, Паначев трижды размашисто перекрестился на образа и трижды
поклонился так, чтобы достать до
земли рукой.
От сего-то стали
поклоняться кто солнцу, кто луне, кто множеству звезд, кто самому небу вместе с светилами, которым дали править
в мире и качеством и количеством движения, а кто стихиям:
земле, воде, воздуху, огню» [Иб., 23–24.].
Старушка, бабушка моя,
На креслах опершись, стояла,
Молитву шепотом творя,
И четки всё перебирала;
В дверях знакомая семья
Дворовых лиц мольбе внимала,
И
в землю кланялись они,
Прося у бога долги дни.
Его предки, держа шляпу и
кланяясь в пояс, обсчитывали рыцаря; качая головой и вздыхая, говорили они соседям о своей бедности, а между тем потихоньку зарывали деньги
в землю.
На этой вере друг
в друга, на этой общей любви имеем право и мы
поклониться их гробам и бросить нашу горсть
земли на их покойников с святым желанием, чтоб на могилах их, на могилах наших расцвела сильно и широко молодая Русь!». [«Колокол», 15 января 1861. (Прим. А. И. Герцена.)]
Затем он попрощался с моими спутниками. Они
в свою очередь
поклонились ему до
земли, помогли ему надеть котомку, дали
в руки палку и пошли провожать до опушки леса.
— Дела завтра… Или нет — послезавтра… Просить буду,
в землю поклонюсь, ручки, ножки у тебя расцелую!.. Ты ведь друг, так смотри же выручай меня… Выручай, Никита Сокровенный!.. Вся надежда на тебя.
Я вам задам!..» Мать Таифа
кланяется ему чуть не
в землю, а он пуще да пуще.
Слуги пошли, поглядели, назад воротились, белому царю
поклонились, великому государю таку речь держáт: «Не березник то мотается-шатается, мордва
в белых балахонах Богу своему молится, к земле-матушке на восток преклоняется».
Юродивые Бог знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от него никто слова не слыхивал — из чужих с кем ни встретится, только
в землю кланяется да мычит себе, а
в келейных рядах чтут его за великого человека…
И тот был
в стране обетованной и, возвратясь, говорил ученикам: «С востока приходили волхвы
поклониться Христу
в день рождества его, на востоке же и та
земля, что Господом обещана праведным последних дней.
Обед прошел
в строгом молчанье. Заговорила было Марья Ивановна, но Егор Сергеич властно запретил ей разговаривать во время трапезы. И никто после того не осмеливался слова промолвить. Кончился обед, и, кроме Дуни, все до
земли поклонились Денисову, а потом и он каждому
поклонился.
— Виноват, батюшка Марко Данилыч, — боязливо промолвил он, чуть не
в землю кланяясь Смолокурову. — Всего-то вчерашний день завел, тонул, сердечный, жалко стало песика — вынул его из воды… Простите великодушно!.. Виноват, Марко Данилыч.
— На колени становись!.. Крестись перед духом святым!
В землю кланяйся! — заговорили вкруг нее, но Катенька вдруг «затрубила
в трубу живогласную», и люди Божьи смолкли.
Наконец карета у крыльца. Тетеньки вылезают из нее и
кланяются отцу, касаясь рукой до
земли, а отец
в это время крестит их; потом они ловят его руку, а он ловит их руки, так что никакого целования из этого взаимного ловления не выходит, а происходит клеванье носами, которое кажется нам, детям, очень смешным. Потом тетеньки целуют всех нас и торопливо суют нам
в руки по прянику.
— Повечерие на отходе, — чуть не до
земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам будет, гости дорогие, —
в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу
в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
В дверях встретила игуменью мать Виринея с своими подручницами и
поклонилась до
земли.
И до
земли поклонилась Манефа на три стороны. Все бывшие
в келарне ответили ей такими же поклонами.
Как увидел он Груню,
в землю ей
поклонился и, дав волю слезам, говорил, рыдая...
Таким образом, одновременно справляется двое похорон: одни церковные, другие древние старорусские, веющие той стариной, когда предки наши еще
поклонялись Облаку ходячему, потом Солнцу высокому, потом Грому Гремучему и Матери-Сырой
Земле [
В глубокой древности наши предки
поклонялись ходячему небу или ходячему облаку — это Сварог.
Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как завела она запев прощальной песни: «Приидите, последнее дадим целование…» Первым прощаться подошел Патап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошел ко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами к холодному челу ее, отступил и
поклонился дочери
в землю… Но как встал да взглянул на мертвое лицо ее, затрясся весь и
в порыве отчаянья вскрикнул...
Не отвечая словами на вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее
в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени,
кланяются, но не челом до
земли, а только руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его — полы своего платья, по полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
С улыбкой и добрым взглядом простилась со всеми Авдотья Марковна, приветливо
поклонилась и Василью Борисычу, но тот стоял, как
в землю вкопанный, не догадался даже картуза снять да
поклониться…
А каково было старикам поромовским, вскормившим Карпушку
в мирских захребетниках?.. Каково было им без шапок на морозе стоять перед Карпом Алексеичем,
кланяться ему до сырой
земли, просить да молить, чтоб над ними помилосердствовал?
Три девы, красоты чудесной,
В одежде легкой и прелестной
Княжне явились, подошли
И
поклонились до
земли.
Приехавших встретили роковым известием. Они прошли
в спальню, где уже помощник пристава составлял акт. Александра Яковлевна остановилась перед лежащим на постели трупом, несколько мгновений как, бы вглядывалась
в черты лица покойного князя, затем опустилась на колени, осенила себя крестным знамением и до
земли поклонилась усопшему. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.
Павел
поклонился ей и, нимало не медля затем, с опущенными
в землю глазами, подошел под благословение к отцу-настоятелю: после жизни у Крестовниковых он очень стал уважать всех духовных особ. Настоятель попривстал немного и благословил его.
—
В землю,
в землю, дитятко… Не стыдись матери-то
кланяться. Да скажи: прости, родимая маменька, меня, басурмана… Ну, говори!
Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул ее ожидания: просидел всего пять минут, молча, тупо уставившись
в землю и глупо улыбаясь, и вдруг, не дослушав ее и на самом интересном месте разговора, встал,
поклонился как-то боком, косолапо, застыдился
в прах, кстати уж задел и грохнул об пол ее дорогой наборный рабочий столик, разбил его и вышел, едва живой от позора.
Снова стало тихо. Лошадь дважды ударила копытом по мягкой
земле.
В комнату вошла девочка-подросток с короткой желтой косой на затылке и ласковыми глазами на круглом лице. Закусив губы, она несла на вытянутых руках большой, уставленный посудой поднос с измятыми краями и
кланялась, часто кивая головой.
— Пора нам, старикам, на погост, Ниловна! Начинается новый народ. Что мы жили? На коленках ползали и все
в землю кланялись. А теперь люди, — не то опамятовались, не то — еще хуже ошибаются, ну — не похожи на нас. Вот она, молодежь-то, говорит с директором, как с равным… да-а! До свидания, Павел Михайлов, хорошо ты, брат, за людей стоишь! Дай бог тебе, — может, найдешь ходы-выходы, — дай бог!
Может быть,
в свете тебя не полюбят.
Но, пока люди тебя не погубят,
Стой, — не сгибайся, не пресмыкайся,
Правде одной на
земле поклоняйся!..
Как бы печально ни сделалось время,
Твердо неси ты посильное бремя,
С мощью пророка, хоть одиноко,
Людям тверди, во что веришь глубоко!
Мало надежды? Хватит ли силы?
Но до конца, до грядущей могилы,
Действуй свободно, не уставая,
К свету и правде людей призывая!
За Вяземским подошли поочередно несколько опричников. Они все
кланялись, большим обычаем,
в землю и потом целовали Елену; но Дружина Андреевич ничего не мог прочесть на лице жены своей, кроме беспокойства. Несколько раз длинные ресницы ее подымались, и взор, казалось, со страхом искал кого-то между гостями.
Перстень, как будто
в испуге, согнул колени и
поклонился до
земли.
Когда соберется довольно много народа, то атаман выходит к оному из избы на крыльцо с серебряною позолоченною булавою; за ним с жезлами
в руках есаулы, которые тотчас идут
в средину собрания, кладут жезлы и шапки на
землю, читают молитву и
кланяются сперва атаману, а потом на все стороны окружающим их казакам.
— Хорошо, хорошо… Только я не люблю, когда
в землю кланяются: я не бог.
И,
кланяясь черной
земле, пышно одетой
в узорчатую ризу трав, она говорит о том, как однажды бог, во гневе на людей, залил
землю водою и потопил все живое.